Результат Сильнее Слов

 
ЛГ. Вы написали это в 2005?
 
НТ: Да, но фактически я видел их положение в 2003, когда один очень умный журналист, Алекс Бренсон приехал ко мне и сказал, давайте, обсудим риски Фанни мэй? Когда я увидел их, я потерял дар речи. (В статье августа 2003 Бренсон взял интервью у Талеба, о том, что Фанни Мэй и другие держатели закладных хронически недооценивают движение рынка, которые могут обрушить цену их портфелей, сверхпологаясь на компьютерные модели, которые не учитывает редкие, но разрушительные события, то есть Черных Лебедей. «Факт, что они не разорились в прошлом, не означает, что они не собираются разоряться в будущем. Математика является поддельной. Сказал Талеб».
 
ЛГ. Или как Вы говорите то, что вас откармливали 999 дней не означает, что на 1000 день не придет мясник?
 
НТ: Именно. Проблема Черного Лебедя состоит в том, что люди не понимают, что в мире есть место тому, что мы мало изучили, где наше знание неполно, где существуют и ошибаются больше всего шарлатанов – там существует больше всего редких событий. Я говорю об Экстремистане. (сложный реальный мир, как определяет его Талеб, где результат часто диктуют непредсказуемые случаи, противоположность Медиокристану, поддельной мождели действительности, одобренной «шарлатанами», где никакие редкие события не происходят, и вероятности распределены вдоль предсказуемой колоколообразной кривой (норм. Закон)). Это – моя большая проблема. В 2003 я видел, что они понятия не имеют о рисках. Таким образом, я решил сделать заявление в Таймс о том, что эти парни не знают, что их ждет впереди и ко мне начали приставать финансисты. Потом председатель Фанни Мэй ушел в отставку, но я позже узнал, что они вообще мне хотели иск предъявить за то что я порочил их честное имя. Я так понял, что они рассердились на мое утверждение, что не могут управлять рисками. Но мне жаль, что они так и не предъявили иск, а то бы была возможность проинформировать широкую публику.
 
Люди, которые живут в Экстримистане, не понимая, что они находятся в Экстримистане, создают что то используя редкие события, но не понимают этого, если рассмотреть жизнь компании под увеличительным стеклом, то мы это увидим. Вместо признания этого факта они производят теории, потом ведь еще есть Нобелевская премия в области экономики для них., но эти теории не работают. Тут еще важно понять, что есть компании, которые положительно подвержены Черному Лебедю, а есть, которые отрицательно.
 
ЛГ: ИТ – компании
 
НТ: Да, они чаще положительно подверженные. У них большой потенциал. Вот крупный капитал подвержен отрицательному Черному Лебедю. Я писал, что 193 банка потеряли 100% своих активов в Латинской Америке, но никого не волнует то, что случается с другими, верно? Общая сумма потерь 1.4 триллиона $. И государство, и люди всегда спешат на помощь таким банкам как Citibank.
 
А я не могу ничего сказать кроме: «не спасайте банки»… Я думаю, что чем дольше мы отсрочиваем крах, тем тяжелее он для нас будет, потому что банки не учатся. Думайте об этом! Сколько людей на Уолл-Стрит сделали миллион, когда их инвестиции пошли не так, как им хотелось? Или парни из Фанни Мэй, разве они не делали много денег? Они расплатились, когда проиграли? А мы финансировали их. Вообще то я думаю, что правительство делает многие вещи еще хуже.
 
ЛГ: А что делать теперь с закладными, по которым не платят?
 
НТ: Я не знаю, что теперь делать. Я сказал людям об этой проблеме прежде, чем это случилось. Я сказал им, как предотвратить опасность исходящую от банков. И люди в течении 10 лет высмеивали меня, эти 10 лет были не очень счастливыми для меня…больше чем 10 лет, начиная с 1994 года. И 11 лет назад, я когда я нашел методы, чтобы оценивать эти риски, это были трудные для меня времена. Зато теперь я и вы видите, что вызвала эта их псевдонаука «измерения рисков».
 
Экономика – это трагедия для меня. Поскольку сейчас вся мировая экономическая система разработана согласно неадекватным идеям. Мы не понимаем экономическую политику. Понимаете? Алан Гринспэн понизил процентные ставки, думая, что это поможет экономике. И что это дало? Банки взяли на себя дополнительные – скрытые риски. Мы не понимаем глобальную экономику. Глобализация приближает наш мир к Экстримистану. Но в связи с глобализацие, многие не понимают этого, должна существовать постоянная избыточность системы. И всякий раз когда избыточность пропадает, у нас есть Экстримистан. Это как с Интернетом, если завтра где ни будь, у провайдера, будет проблема, мы не сможем ничего делать, понимаете?
 
У меня есть список того, что надо сделать. Но многие вещи из этого списка не популярны.
 
Структура неуверенности и непредсказуемости в современном мире значительно больше, чем мы думаем. Возьмем экономику, например. Сколько экономистов выяснило, что когда люди идут в магазин, чтобы купить товар из Китая, они поднимают цену нефти? Сколько людей думает об этом? Они поднимают цену идя туда.
 
ЛГ: Закупка китайских вещей поднимает цену нефти
 
НТ: Да, люди не задумываются об этом. Мы не живем в просто и определенной структуре, поэтому модели здесь бесполезны. Как появился Интернет? Просто Рейган тратил очень много денег на защиту от русских, он был, одержим этим, и выделял деньги на финансирование военных проектов. Зато теперь я могу общаться с моей мамой в Ливане за 8 центов в минуту.
 
 

 Остерегайтесь ума
 
Заметьте, что нейробиологи грубо разделили Системы 1 и 2, за
исключением того, что они функционируют среди анатомических линий. Их
разделение определяет отличия между частями мозга, кортикальной частью, которую
мы используем для мышления и отделяющей нас от животных, и быстрореагирующей
лимбичной системой, как центром эмоций, который функционирует так же, как и у
других видов животных.
 
Как скептический эмпирик, я не хочу быть индюком и
фокусироваться только на специфических участках мозга, так как мы недостаточно
хорошо понимаем функции мозга. Некоторые люди пытаются дать определение
некоторым вещам, таким как ,например, невральному соотношению по принятия
решений, или более агрессивно, скажем, невральная основа памяти. Мозг может
быть более сложной машиной, чем мы себе думаем; его анатомия частенько
одурачивала нас в прошлом. Однако мы можем оценить регулярные процессы через
оценки и комплексные эксперименты, например, как реагируют люди при
определённых обстоятельствах, и можем анализировать то, что наблюдаем.
 
Для примера, чтобы оправдать скептицизм по поводу того, что
он полагается на нейробиологию и доказывает идеи эмпирической школы медицины, к
которой принадлежал Секстус, давайте рассмотрим умственные способности птиц. Я
читал в разных текстах, что кортикальный слой – это то, чем «думают» птицы, и
создания с большим количеством кортикального слоя имеют умственные способности
лучше; у нас людей самое большое количество кортекса; уступают нам менеджеры
банков, дельфины и двоюродный брат – обезьяна. Оказывается, что некоторые
птицы, например попугаи, имеют высокий уровень умственных способностей,
примерно, как у дельфинов, но эти способности взаимосвязаны с другим участком
мозга – гиперстриатумом. Так что нейробиология со своим именем «точной науки»
иногда (но не всегда) может одурачить (ввести) вас в Платонические, упрощённые
утверждения.
 
Я изумлён, что «эмпирики», скептичные на счёт связей между
анатомией и функцией, имели такое понимание сути вопроса, и нечему удивляться,
что их школа становила очень маленькую часть в интеллектуальной истории. Как
скептичный эмпирик я отдаю предпочтения экспериментам эмпирической психологии,
перед МРТ, основанных на теории нейробиологов, даже если первое кажется менее
«научным» для общественности.
 
Как избежать нарративного заблуждения
 
Завершу я тем, что наше непонимание Чёрного Лебедя зачастую
может быть отнесено к использованию Системы 1, то есть – рассказывания, и
сенсационного - так же как и эмоционального - которое навязывается нам
неправильной картой вероятности событий. На основе обыденности мы недостаточно
интроспективны, чтобы осознать, что мы понимаем происходящее вокруг немножко
меньше, чем с помощью подтверждённого спокойного созерцания нашего опыта. Также
мы склонны забувать о понятии Черный Лебедь сразу же после того, как оно
случается (поскольку выглядит оно чем-то абстрактным для нас), и фокусируясь
предпочтительнее на точных и ярких событиях, которые легко понять в уме. Мы
видим Черных Лебедей, как что-то неправильное.
 
Позвольте привнести во всё это Медиокристан. В Медиокристане
рассказывание кажется работает, прошлое вероятнее всего будет приводить к тому,
что из него следует. Но не в Экстремистане, где нет никаких повторений, и где
вам необходимо держать в уме подозрение подлого прошлого и избегать простого и
очевидного рассказывания (нарратива).
 
Имея это, я жил в значительной степени с отсутствием
информации, частенько я чувствовал, что я житель другой планеты, не такой как
мои коллеги, что иногда может быть чрезвычайно больно. Словно у них вирусы,
контролирующие их умы, что препятствуют им видеть вещи впереди себя– Черного
Лебедя за углом.
 
Чтобы избежать болезни нарративного заблуждения нужно
отдавать предпочтение экспериментам над рассказыванием, опыту перед историей
клиническим знаниями перед теорией. Понятно, что газеты не могу проводить
опытов, но они могут выбирать один источник вместо другого – существует много
эмпирических исследований, от которых можно отталкиваться – как делаю в этой
книге я. Быть эмпириком – не значит руководить лабораторией на таком основании:
именно образ мышления – то, что отбирает некоторый вид знаний перед другими. Я
не запрещаю себе использовать слово «причина», но причины, о которых я говорю,
- это или только спекуляции(предоставлены как таковы), или или результаты
экспериментов, не историй. Другой подход – предсказывать и вести счёт этим
предсказаниям.
 
И наконец, существует способ использовать нарратив, но с
хорошей целью. Только диамант может расколоть диамант; мы можем использовать
свои способности, чтобы убеждать, имея историю с правильным сообщением, что
кажись и делают рассказчики.
 
К этому времени мы обсудили два внутренних механизмы,
кроющихся за нашей слепотой к Черным Лебедям, подтверждающей предвзятости и
нарративном заблуждении. В следующей главе мы рассмотрим внешние механизмы:
недостаток в методе восприятия и интерпретации зарегистрированных событий, и
недостаток в том, каким образом мы влияем на них.
 
Sergey
Tokmakov
http://ntaleb.blogspot.com

Краткие пути
 
Следующее, что я сделаю – пойду за пределы нарратива, чтобы
обсудить намного общие особенности мышления и умозаключения, находящиеся за
нашей деформирующейся мелочностью. Эти недочёты в умозаключениях были собраны и
исследованы мощными традиционными исследователями, представляющими школу
называемую Общество Рассудительного Мнения и Принятия Решений (англ. Society of
Judgment and Decision Making ) – единственное академическое и профессиональное
общество, с гордостью членом которого я являюсь; оно объединяет только тех
людей, относительно которых я не напрягаюсь по поводу разговоров за плечами и
яростных приступов. Оно ассоциируется с школой Дениела Каннемана , Амоса
Тверского и их друзей, таких как Робин Дейвз и Паул Словик. Большинство из
участников общества – эмпирические психологи и познавательные учённые, чья
методология чётко соотносится с проведением весьма точных, контролированных
экспериментов (в стиле физики) с людьми и собиранием результатов того, каким
образом реагируют люди, с минимальной теоретизацией. Они ищут закономерности.
Заметьте, что эмпирические психологи используют кривую нормального
распределения, чтобы измерить ошибки в своих тестовых методах, но также как мы
и увидим в главе 15, это одно из редких адекватных применений кривой
нормального распределения в общественных науках вследствие природы
экспериментов. Мы увидели примерные типы экспериментов раньше в этой главе с
наводнением в Калифорнии , для идентификации подтверждаемой предвзятости в
главе 5. Эти исследователи изобразили нашу деятельность в (грубую) двойную
модель мышления, которую они поделили на «Систему 1» и «Систему 2», или
«экспериментальную» и «интеллектуальную». Различие следующее.
 
Система 1, экспериментальная, не требующая усилий,
автоматическая, быстрая, тёмная (мы не знаем о том, что используем именно её),
параллельно обрабатываемая процессы и может приспособиться к ошибкам. Это то,
что мы называем «интуиция», она делает эти быстрые утончённые действия, что
стали популярными под названием «мгновенные» после издания бестселлера
Малькольма Гладвела. Система 1 – высоко эмоциональна, строгая, так как очень
быстрая. Она производит краткие пути, называемые «эвристическими», что
позволяет нам функционировать быстрее и эффективнее. Ден Голдштейн называет эти
эвристики «скорые и экономные». Другие отдают предпочтение названию «быстрые и
грязные». Сейчас эти краткие пути безусловно действенные, так как они быстрые,
но иногда они приводят нас к некоторым ошибкам. Эта главная идея произвела
целую школу исследования под названием «метод эвристики* и догадок» (эвристика
относится к науке, изучающей краткие пути, догадки, не исключающие ошибок).
 
*Прим. автора перевода: эвристика, термин происходит от
греческого слова "находить" - знание, приобретённое человеком по мере
накопления опыта в какой-либо деятельности, т. е. в решении практических задач
определённого класса. Более строго - это стратегия выборочного поиска в
пространстве состояний, т. е. теоретически не обоснованное правило, позволяющее
сократить количество переборов в пространстве поиска. Эвристические методы, в
отличие от алгоритмических, не требуют исчерпывающей исходной информации, но не
всегда гарантируют успех.
 
Система 2, интеллектуальная, то, что обычно мы называем
«мышлением». Это то, что вы используете в кабинетах, так как оно требует усилий
(даже для французов), обоснованная, медленная, логичная, последовательная,
прогрессивная и самоосмысленная (мы можете проследовать каждому шагу в своем
умозаключении). Она делает меньше ошибок, чем экспериментальная система, и
поскольку вы знаете, каким образом выводите результаты, вы можете
восстанавливать свои шаги и корректировать их подходящим образом.
 
Большинство наших ошибок в умозаключениях походят от
использования Системы 1, когда на самом деле мы думаем, что используем Систему
2; это показывает систему 1 в работе. Как? Поскольку мы действуем без
осмысления и самоанализа, главной чертой Системы 1 является наше отсутствие
понимания её использования!
 
Вспомните ошибку зацикления, нашей тенденции спутывать
«отсутствие доказательств Черных Лебедей» с «доказательством, что это НЕ Черный
Лебедь»; это показывает систему 1 в работе. Нужно приложить усилие (система 2),
чтобы аннулировать вашу прошлую реакцию. Несомненно, Мать Природа заставляет
вас использовать систему 1 во избежание проблем, например, вы не будете сидеть
и размышлять нападает ли на вас тигр, или это просто оптическая иллюзия. Вы
убегаете немедленно, прежде чем «осознаете» присутствие тигра.
 
Предполагается, что должно быть эмоции – это оружие Системы
1, которое она использует, чтобы направлять и принуждать нас действовать быстро.
Она способствует избеганию рисков намного эффективнее, чем наша познавательная
система. Действительно, нейробиологи, изучив систему эмоций, показали, каким
образом происходит реагирование на опасность перед тем, как мы сознательно
поймём её – мы чувствуем страх и начинаем реагировать за несколько миллисекунд
перед тем, как встречаем змею.
 
Большинство проблем в природе человека кроется в нашей
неспособности использовать Систему 2 или когда мы делаем это с помощью длинного
временного отрезка, хотя не беря для этого отпуск. В добавку, часто мы просто
забываем её использовать.
 
Sergey
Tokmakov
http://ntaleb.blogspot.com
 

Притяжение сенсационного
 
Действительно, неопределённая статистическая информация
влияет на нас не как анекдот – и не важно насколько утонченная особа. Вот
несколько случаев.
 
Итальянский ребёнок
 
В конце 70-х в Италии один ребёнок упал в колодец.
Спасательная команда не могла освободить его с дыры и ребёнок стоял в глубине
дыры, умоляюще проливая слёзы. Понятно, что вся Италия следила за судьбой
ребёнка; вся страна ежеминутно следила за очередным выпуском новостей. Крик
ребёнка вызвал у репортеров и спасателей острое чувство вины. Фотография
ребенка была на обложках многих журналов и газет, и было сложно прогуливаться
по центру Милана, чтобы не вспомнить об обязательствах на счет ребёнка.
 
Тем временем в Ливане в полном разгаре велась гражданская
война с случайными перерывами в конфликте. Даже во всей этой шумихе ливанцы
тоже были прикованы к судьбе этого ребёнка. Итальянского ребёнка. Пять миль
оттуда люди умирали от войны, жителей ранили бомбы в автомобилях, но судьба
итальянского ребёнка оценивалась выше среди интересов населения в христианской
части Бейрута. «Посмотрите, какой пикантной стала эта обыденная вещь» -
говорили мне. И весь город желал, чтобы его наконец-то спасли.
 
Как Сталин, который понимал кое-что в делах морали,
предположительно сказал: «Одна смерть – это трагедия, а миллион – это
статистика». Статистика оставляет в нас безмолвие.
 
Терроризм убивает, но самый большой убийца остается в
обществе, ответственный за смерти около 13 миллионов каждый год. Но терроризм
причиняет произвол, который заставляет нас переоценивать вероятность
потенциальной террористической атаки и реагировать более жестко, когда это
случается. Мы чувствуем урон сделанный одним человек намного дольше, нежели это
сделала бы сама природа.
 
Центральный парк
 
Вы в самолёте на пути в Нью-Йорк, чтобы провести самый
полноценный долгий отпуск. Вы сидите возле человека торгующего страховками,
который как продавец постоянно о чём-то рассказывает. Для него, не
разговаривать трудное занятие. Он говорит вам, что его кузин (с которым он
будет праздновать выходные) работал в адвокатской канторе с кем-то у кого
брат-близнец бизнес-партнёра зятя был ограблен и убит в Центральном парке.
Действительно, Центральный парк в знаменитом Нью-Йорке. Это было в 1989, если
он хорошо запомнил (теперь 2007). Бедной жертве было только 38 и у него была
жена с тремя детьми, один из которых имел дефект при рождении и нуждался в
специальном лечении в Cornell Medical Center. Три ребёнка, одному из которых
был необходим специальный уход, потерял своего отца из-за его необдуманного
визита в Центральный парк.
 
Так что, вероятнее всего вы будете избегать Центрального
парка во время своей поездки. Знаете, лучше вам добыть криминальную статистику
в интернете или с брошюры, чем услышать случайную информацию из уст
несдержанного продавца. Но вы ничего не сделаете. На какое-то время имя
Центральный парк будет побуждать во вас мысль об этом бедном, несчастном парне,
лежащем на грязной траве. Большое количество статистической информации будет
необходимо, чтобы преодолеть ваши сомнения.
 
Езда на мотоцикле
 
Подобным образом смерть родственника в аварии с мотоциклом
вероятнее всего намного больше повлияет на ваше отношение к мотоциклам, нежели
оценка статистических данных. Без напряжения вы могли бы посмотреть
статистические данные по этому виду аварий в сети, но просто так они не
запечатлеются в уме. Заметьте, что я катаюсь на своей красной Vespa по городу,
так как никто из меня окружающих недавно не попадал в аварию – хотя я и понимаю
эту проблему логически, я не способен повлиять на это.
 
Сейчас я не согласен с теми, кто советует использовать
рассказывание (нарратив), чтобы принять всё это во внимание. Действительно,
наше сознание может привязываться к нашей способности придумывать некоторые
типы историй с нами самими. Просто дело в том, что нарратив может быть
летальным, если использовать его в неправильных ситуациях.
 
Sergey
Tokmakov
http://ntaleb.blogspot.com
 

Сенсация и Чёрный Лебедь
 
Посмотрим, как нарративность (прим. автора перевода:
нарратив – это рассказ, изложение, повествование, на русском сложно его
абсолютно правильно передать) влияет на наше понимание Черного Лебедя.
Нарратив, так же хорошо, как и связанный с ним механизм раздутия фактов
сенсаций, может нарушить наше виденье вероятности событий. Рассмотрим следующий
эксперимент, который провели Канеман и Тверский, представленные в прошлой
главе: профессионалами прогнозировалось событие, их попросили представить
будущий сценарий развития и подсчитать вероятности событий.
 
А. Большое наводнение где-то в Америке, в котором погибло
более 1000 человек.
 
Б. Землетрясение в Калифорнии стало причиной большого
наводнения, в котором погибло больше 1000 человек.
 
Респонденты подсчитали, что первое событие менее вероятно,
чем второе. Землетрясение в Калифорнии – причина, представить которую намного
проще и в уме кажется. Однако сценарий А вероятен больше, т.к. он включает в
себя сценарий B и еще кучу возможных причин, по которым может произойти
наводнение.
 
Подобным образом, если б я спросил вас сколько случаев рака
лёгких наиболее вероятно зафиксировать в стране, вы бы сказали какую-то цифру,
скажем, полмиллиона. Теперь, если бы я спросил вас то же, но причиной было бы
курение , намного вероятнее, что вы дали мне число больше (можно примерно
удвоить). Добавляя «причину», вещи становятся намного правдоподобнее и
вероятнее. Рак от курения кажется намного вероятнее, чем рак без прилагающей
причины – не конкретизированная причина обозначает её отсутствие вообще.
 
Я вернусь, к примеру, участка Фостера, но с точки зрения
вероятности. Какие из двух утверждений кажутся наиболее вероятнее?
 
Казалось, что Джоуи удачно женился. Он убил свою жену.
 
Казалось, что Джоуи удачно женился. Он убил свою жену, чтобы
завладеть её наследством.
 
Второе утверждение на первый взгляд кажется более вероятным,
что есть жалкой ошибкой логики, так как первое, будучи более общим, может
вмещать больше причин, таких как: он убил жену, потому что был в ярости, потому
что она изменяла ему с почтальоном и инструктором по лыжам, потому что его
ввели в заблуждение на счёт ее связи с кем-то, занимающимся финансовыми
прогнозами. Всё это может привести к отклонениями при принятии решений. Как?
Как говорил Пол Словик и его последователи, просто представьте себе, что люди
быстрее заплатят за страховку от терроризма, чем за страховку от авиакатастрофы
(что более вероятно, чем терроризм).
 
Черные Лебеди, которых мы себе представляем, обсуждаем и за
которые переживаем, не имеют сходства с теми, которых вероятнее всего можно назвать
Черными Лебедями. Мы печёмся над ложными «несуществующими» событиями, что и
увидим дальше.
 
Слепота к Черному Лебедю
 
Первый вопрос на счёт парадокса восприятия Черных Лебедей
таков: как случается такое, что некоторые Чёрные Лебеди раздуваются в наших
умах, когда тема этой книги такова, что главным образом мы игнорируем Черных
Лебедей?
 
Ответ таков: существуют две разновидности редких событий: а)
рассказанные Черные Лебеди, те, которые известны в существующих беседах и те, о
которых вы вероятнее всего слышали, и б) те, о которых никто не говорит, так
как они за гранью существующей модели, за которые вас посрамят на публике, если
вы будете о них рассказывать, потому что они кажутся неправдоподобными.
 
С осторожностью я могу сказать, что с человеческой природой
полностью сочетается тот факт, когда в первом случае сфера влияния Чёрных
Лебедей явно переоценена, а во втором случае строго недооценена.
 
Действительно, те, кто покупает лотерейные билеты,
переоценивают свои шансы на выигрыш, так как мысленно представляют
потенциальный выигрыш - по сути они полностью слепы к вероятности, потому что
относятся одинаково к вероятности «один из тысячи» и «один из миллиона».
 
Много из эмпирических исследований согласны с этим шаблоном
переоценки и недооценки Черных Лебедей. Каннеман и Тверский показали, что люди
слишком остро реагируют на последствия с низкой вероятностью, когда вы
обсуждаете с ними событие, когда вы делаете так, что они осознают, в чём речь.
Если вы кого-то спросите, например: «Какова вероятность погибнуть в
авиакатастрофе?» - они завысят её. Между прочим, Словик и его колеги выявили,
что в модели страхования существует пренебрежение этими мало вероятными
событиями в приобретаемых клиентами страховках. Они назвали это «преимущество
страхования от вероятных незначительных потерь » за счёт менее вероятных, но
более ощутимых по размеру потерь.
 
Наконец, после долгих лет поисков эмпирических тестов нашего
пренебрежения абстрактного я нашёл исследователей из Израиля, проводящих такие
эксперименты. Грэг Баррон и Идо Эрев нашли экспериментальные доказательства
того, что агенты переоценивают малые вероятности во время проведения повторных
экспериментов, в которых как раз и определяются эти вероятности, когда им не
предоставляются соотношения. Если вы достаёте шары с урны с очень маленьким
количеством красных и большим количеством чёрных, и если вы без понятия, какое
между ними соотношение, то вероятнее всего вы переоцените количество красных
шаров. И только тогда вы пересчитываете вероятность своего спорного решения,
когда вам известно соотношение шаров, скажем 3% всех - красные.
 
Я потратил много времени, удивляясь насколько близорукими и
краткосрочными мы можем быть и ещё выживать в среде не полностью из
Медиокристана. Однажды, смотря на серую птичку, и чувствуя себя на 10 лет
моложе, думая о приятном, я сделал вывод и понял следующее. Уважение взрослых
во многих обществах может быть видом компенсации за нашу краткосрочную память.
Мировой сенат походит от senatus на старой латинской; шейх на арабском
обозначает и члена управления элитой, и «старее». Старейшины - это кладези
сложного индуктивного обучения, которое включает информацию о редких событиях.
Старейшины могут напугать нас историями, из-за чего мы становимся чересчур
взволнованными, когда мы думаем о специфичных Черных Лебедях. Я был поражен,
когда выяснил, что то же самое происходит и в мире животных: научные
исследования показали, что самые старые слонихи в стаде играют роль главного
руководителя при редких событиях.
 
Мы учимся из-за повторения за счёт событий, не случавшихся
ранее. События, которые не повторяются – игнорируются, пока не случатся, а
потом переоцениваются (ненадолго). После Чёрного Лебедя, как 11 сентября 2001,
люди ожидали, что это обязательно повторится, боялись. Сейчас уже меньше боятся.
 
Мы склонны думать о конкретных и известных Черных Лебедях,
когда на самом деле, единственная природа случайности находится в ее обобщении.
Как было сказано в предисловии – это неправильное определения бога.
 
Экономист Хьюман Минский видит циклы принятия риска в
экономике, как следование шаблону: стабильность и отсутствие кризисов
способствует принятию рисков, самодовольства и понижает осведомлённость
возможных проблем. Потом случается кризис, в результате люди в шоке и боятся
инвестировать свои средсьва. Странно, но и Минский со своей школой и часть
поклонников посткейнсианства, и их оппоненты, свободолюбивые экономисты
австрийской школы имеют одинаковые исследования, которые отвергают то, что
первая группа рекомендует правительственные интервенции для уменьшить цикла, в
то время как вторая верит в то, что гражданские служащие не должны доверять
всем эти вещам. Пока обе школы хотят победить друг друга, они придают особое
значение фундаментальной неопределённости и находятся вне политики главных
экономических ведомств (хотя и имеют большое количество последователей среди
бизнесменов и неакадемических представителей). Без сомнения это сказывается на
базовой неопределённости, беспокоящей последователей Платона.
 
Все тесты с вероятностью, которые я обсуждал в этой секции,
важны; они показывают, насколько мы одурачены редкостью Черных Лебедей, но не
ролью, которую они играют в совокупности, их вкладом. В предварительном
изучении психолог Ден Гольштейн и я предоставили некие данные студентам
Лондонской Школы Бизнеса для моделирования двух домов – Медиокристана и
Экстремистана. Мы выбрали высокое положение в обществе, авторитет и
популярность веб-сайтов в интернете. Субъекты были хорошими для предугадывания
роли редких событий в среде типа Медиокристан. Но интуиция студентов подвела
их, когда они подошла к изменчивой границе Медиокристана, что и показало
отсутствие у нас эффективных навыков интуитивного измерения влияния невидимого,
такого как влияние блокбастера на общую совокупность продажей книг. В одном
эксперименте они недооценили до 33-х раз эффект редкого события.
 
Дальше давайте рассмотрим, как это отсутствие понимания
абстрактных вещей влияет на нас.
 
Sergey
Tokmakov
http://ntaleb.blogspot.com
 

Ошибиться с абсолютной точностью
 
Мы накапливаем искажённую нелюбовь к абстрактному.
 
Однажды в декабре 2003, когда поймали Саддама Хусейна,
Bloomberg News высветил следующий заголовок в 13:01 по Америке: КАЗНАЧЕЙСКИЕ
ЦЕННЫЕ БУМАГИ ВЫРОСЛИ; ЗАДЕРЖАНИЕ ХУСЕЙНА НЕ МОЖЕТ СДЕРЖАТЬ ТЕРРОРИЗМ.
 
Всякий раз, когда рынок меняется, масс-медиа обязаны
предоставить «причину». Позже через полчаса, они выпустили новый заголовок.
Поскольку казначейские бумаги США укрепились в цене (они колебались весь день,
так что ничего особенно в этом не было), Bloomberg News нашли новую причину для
падения: поимка Саддама (того же самого). В 13:31 они выпустили следующее
сообщение: казначейские ценные бумаги упали; Задержание Хусейна спровоцировало
привлечение РИСКОВЫХ АКТИВОВ.
 
Таким образом, то же самое сообщение (причина) объясняло
одно событие и его точную противоположность. Понятно, что такого не может быть;
эти два факта не могут быть связанны между собой.
 
Интересно, возвращаются ли каждое утро журналисты масс-медиа
в комнату для медсестёр для очередной дневной дозы допамина (англ. - dopamine),
чтобы лучше излагать события? (обратите внимание на иронию: слово dope,которое
используется для названия таблеток для спортсменов, чтобы улучшить их
исполнительность, имеет одинаковый корень со словом dopamine ).
 
Это случается постоянно: предлагается причина, чтобы
заставить вас проглотить новость и более точно понять суть. После победы
какого-то кандидата на выборах вам покажут «причину» недовольства голосовавших.
Любая из мыслимых причин может подойти. При этом масс-медиа пойдут на многое,
чтобы сделать этот процесс «совершенным», с помощью армии людей, проверяющих
факты. Кажется, словно лучше б они ошиблись с абсолютной точностью (на все
100%) (нежели приняли, что они правы только частично, как например авторы
басен).
 
Заметьте, что не имея никакой информации о человеке, с
которым вы встретились, вы склонны судит о нём по национальности и
происхождению, как по ярким атрибутам (пример итальянского учёного, который
сделал заключение обо мне). Откуда мне знать, являются ли эти атрибуты ложными?
Я провел собственный эмпирический тест, проверяя насколько много трейдеров, с
моим происхождением, пережив ту же самую войну, стали скептичными эмпириками –
не больше 65.
 
Всё эти дела вокруг национальности помогают вам писать
хорошие статьи и удовлетворять свою жажду на счёт определения причин событий.
Было б неплохо иметь какой-то сайт, где бы были собраны все объяснения
происходящих вещей, пока одно из них не станет более очевидным за все, (как
например, аргументы на счет эволюции, которые имеют здравый смысл). На самом
деле, люди склонны одурачивать себя через самотолкование «национальной
принадлежности», что в передовых работах 65 авторов в сфере науки было
показано, как полная чушь. («Национальные черты» - хорошая тема для фильмов, она
может помочь во многом по теме войны, но существуют ничем не обоснованны
 
Платонические идеи, например: и англичане, и не англичане
глупо верят в английский «национальный темперамент»). Из опыта известно, что
пол, социальный класс и профессия считаются лучшими предсказателями чьего-либо
поведения, чем национальность (мужчина шведского происхождения имеет большее
сходство с мужчиной из Того, нежели та же женщина; философ с Перу имеет большее
сходство с философом из Шотландии, чем тот же швейцар; и т.д.).
 
Чаще всего мы имеем дело с проблемой переизбытка
причинно-следственных связей (каузальности) не среди журналистов, а среди
населения. Никто бы не заплатил и доллара за совокупность абстрактных
статистических воспоминаний скучной лекции в колледже. Мы хотим, чтобы к нам
обращались историями, и нет в этом ничего плохого, кроме того, что нам
необходимо более тщательно проверять содержит ли история неявные искажения
реальности. Может ли такое быть, что выдумка открывает истину, в то время как
данные действительности - пристанище для лжецов? Возможно ли, чтобы басни и
рассказы были ближе к правде, чем полностью проверенные факты ABC News? Просто
пораскиньте в уме, что газеты стараются достать безупречные факты, но делают из
них материал так же, как можно бы передать основанные на причинной связи (и
знании) впечатления. Есть те, кто просто ищут факты, и те, кто ищут с умом.
Увы!
 
Но нет причин выделять одних лишь журналистов. Академики в
сфере излагаемых дисциплин делают то же самое, но приукрашивают всё формальным
языком – мы к ним вернемся в 10 главе, где речь пойдет о прогнозировании.
 
Помимо предоставления (изложения) и причинной связи
журналисты и светская интеллигенция, принадлежащие к многообразии кратких фраз
не делают мир проще. Вместо этого, они в большинстве случаев неизбежно делают
его намного сложнее, чем он есть на самом деле.
 
В следующий раз, когда вас попросят принять участие в
обсуждении событий, случившихся в мире, отвечайте игнорированием и
предоставляйте аргументы, которые я предлагал в этой главе, бросая тень
сомнения на видимость немедленной причинной связи. О вас будут говорить, что вы
«слишком много анализируете» или «вы чересчур сложный человек». Все, что вы
будете говорить – это: «Я не знаю!».
 
Sergey
Tokmakov
http://ntaleb.blogspot.com
 

Рассказ сумасшедшего
 
Дальше у нас будет достаточно много способов объяснить
прошлые события на свой собственный лад.
 
Рассмотрим поведение параноиков. Я имел честь работать с
коллегами, которые скрывали параноидальные расстройства, проявлявшиеся время от
времени. Когда человек достаточно сообразительный, он может поразить вас самыми
неестественными, тем не менее, правдоподобными толкованиями самого безобидного
наблюдения. Если я скажу им: «Я боюсь этого. …», - ссылаясь на нежелательное
состояние вещей, они могут дословно понять и объяснить это, типа я
действительно переживаю страх, и это приводит к приступу страха параноика
стоящего рядом.
 
Кто-то победивший такое расстройство может собрать самые
незначительные детали и создать продуманную и связанную теорию, почему против
него сговорились. И если, скажем, вы соберете вместе десять параноиков, всех с
одинаковым видом случайных галлюцинаций, десять из них придумают десять разных,
но связанных толкований событий.
 
Когда мне было около семи, моя учительница показала нам
картину, на которой было нарисовано банкет со сборищем нищих французов в
Средние Века, организованный одним из их благодетелей, каким-то благородным
королём, как я понял. Они держали миски для супа около ртов. Учительница
спросила меня, почему они держат свои носы в мисках и я ответил: «Потому, что
их не обучили манерам». Она ответила: «Неправильно. Причина в том, что они
голодные». Я почувствовал себя глупым, не подумав об этом, но не мог понять,
почему одно объяснение лучше, чем другое или, почему каждый из нас не мог
ошибиться (в это время не было или было очень мало столового серебра, вот что
кажется наиболее вероятным объяснением).
 
Кроме наших искажений воспринимаемого, существует проблема с
логикой, как таковой. Как возможно такое, что кто-то, не имея никакой идеи,
способен придерживается идеально звучащих и связанных точек зрения, которые
соответствуют наблюдениям и подчиняются конкретному возможному закону логики?
Представим, что двое людей имеют не сочетающиеся мысли, которые базируются на
одних и тех же данных. Значит ли это, что существуют возможные семейства
объяснений и каждое из них может быть одинаково безупречным и подходящим?
Конечно, нет. Можно подобрать миллион способов объяснить вещи, но правильное
объяснение – уникально, независимо от того пришли мы к нему или нет.
 
Известный аргумент: логик W. V. Quine показал, что существует
род логично построенных толкований и теорий, которые могут быть сопоставимыми с
данными последовательностями фактов. Такой вывод должен предупредить нас о том,
что полное отсутствие абсурда может быть недостаточным, чтобы сделать что-либо
истинным.
 
Проблема Квина относится к обнаруженной им сложности в
переводе утверждений между языками, а проще говоря потому, что любое
предложение можно истолковать бесконечно многими способами. (Заметьте, что
кто-то, вдаваясь в тонкости, может найти аспект самоотрицания в личных
произведениях Квина. Я удивляюсь, почему он ожидает, что мы поймем тот самый
важный момент, имея ограниченное количество вариантов.)
 
Это не значит, что мы не можем рассуждать о причинах;
существуют способы уйти от излагаемого заблуждения. Как? Делая гипотезы и
проводя эксперименты, или как мы увидим во второй части (увы) используя
прогнозирование, которые можно подтвердить на практике*. Психологические
эксперименты, о которых я здесь рассуждаю делают так: выбирается население, и
делается тест. Результаты должны подтвердиться и в Теннеси, и в Китае, и даже
во Франции.
 
*Такие тесты избегают и ошибки изложения и предвзятость к
доказательствам, так как те, кто проводят тесты, вынуждены принимать во
внимание как ошибки, так и успехи в своих экспериментах.
 
Изложение и лечение
 
Если изложение служит причиной видеть события прошлого более
предсказуемыми, ожидаемыми и менее случайными, чем они были на самом деле,
тогда мы должны заставить их работать для нас, как лечение от укусов
случайности.
 
К примеру, некоторые из нежелательных событий, таких как
автокатастрофа, за которую вы чувствуете непрямую ответственность, которая
оставляет плохой затяжной привкус. Вас мучают мысли, что вы принесли боль (или
ранение) пассажирам; вам постоянно кажется, что вы могли бы предотвратить
инцидент. В вашем уме продолжают прокручиваться альтернативные сценарии с
разными вариантами: если б вы не проснулись тремя минутами раньше обычного, вы
бы не попали в инцидент. Это не было вашим умыслом навредить пассажирам, но в
вашем уме всё ещё посещают угрызения совести и чувство вины.
 
Люди, связанные с профессиями с большой непредсказуемостью
(например, на рынках) могут страдать больше, чем их акции от ядовитого эффекта
ударов прошлого: мне следовало бы продать мой пакет, когда он стоил дороже
всего; я мог купить эти акции в прошлом году за пенни, и сейчас я мог бы рулить
розовым мустангом, и т.д. Если б вы были профессионалами, вы могли бы
почувствовать, что вы «сделали ошибку», или хуже - «были сделаны ошибки», когда
вы потерпели неудачу, делая одно и тоже - покупая билет выигрышной лотереи
вашему инвестору и чувствуя потребность извиниться за свою «безрассудную»
инвестиционную стратегию (то есть то, что кажется необдуманным в
ретроспективе).
 
Как же вам избавиться от этого настойчивого сердцебиения? Не
пытайтесь с помощью желания не думать об этом: бесспорно это превратится во
встречный пожар. Одно подходящее решение – сделать так, чтобы событие случилось
с большей неизбежностью.
 
Эй, имела место граница, за которой бесполезно страдать за
происшедшим. Как вам это сделать? Ну, с помощью изложения. Люди, которые тратят
15 минут каждый день, делая записи о их ежедневных трудностях действительно
чувствуют себя лучше относительно того, что с ними случилось. Вы меньше
чувствуете вину за то, что не смогли избежать каких-то событий; вы чувствуете
меньше ответственности за это. Случившиеся события кажутся более
взаимосвязанными.
 
Если вы работаете в высоконапряженных профессиях, связанных
с случайностью, как мы видим, вероятнее всего, вы склонны к эффекту выгорания
от тех постоянных предугадываний ваших прошлых действий, говоря на языке позже
случившегося. Использовать дневник - это самое минимальное, что вы можете
сделать в этих обстоятельствах.
 
Sergey
Tokmakov
http://ntaleb.blogspot.com
 

Лучший способ умереть
 
Чтобы оценить мощь изложения рассмотрим следующее положение:
«Умер король, и умерла королева». Сравните с «Умер король, а потом королева
умерла от горя». Это упражнение, представленное писателем-романистом Форстером,
показывает различие между простой последовательностью информации и одной
частью. Но заметьте такую зацепку: хотя мы и добавили информацию ко второму
утверждению, мы эффективно уменьшили его размерность в совокупности.
 
В любом случае держать в уме второе предложение намного
легче и его проще запомнить. Сейчас у нас есть один кусок информации вместо двух.
Поскольку мы можем запомнить его с меньшими усилиями, мы также можем передать
его другим. Короче, это и есть определение и функция изложения.
 
Чтобы увидеть, как изложение может привести к ошибке в
оценке вероятности, сделайте следующий эксперимент. Дайте кому-то написанную в
очень хорошем стиле детективную историю, скажем Агаты Кристи, с множеством
персонажей, каждого из которых правдиво можно рассматривать в роли виновного.
 
Теперь опросите вашу особу на счет возможности каждого
персонажа быть убийцей. Пока она не напишет точные суммы процентов по всем
подозреваемым, они, должно быть, сведутся к числу значительно больше, чем 100%
(даже больше чем 200% в случае хорошего детектива). Чем лучше автор детектива,
тем больше это число.
 
Воспоминание не очень отдаленных событий
 
Наша склонность к пониманию, фиксированию изложения и
причинной связи – симптомы одной и той же болезни уменьшения размерности.
Больше того, как и причинность, изложение имеет хронологическую меру и приводит
к ощущению течения времени. Причинность сводит течение времени в одно
направление, то же делает изложение.
 
Но память и вектор времени могут смещаться. Изложение может
порочно влиять на воспоминание прошлых событий следующим образом: мы будем
склонны намного проще вспоминать те факты из нашего прошлого, которые подходят
под рассказ, в то же время мы пренебрегает другими, которые, кажется, не играют
причинной роли в этом рассказе.
 
Общепринятая мудрость говорит, что память – словно серийное
записывающее устройство, словно компьютерная дискета. В реальности память
динамична, не статична, словно бумага, на которой будет перезаписываться новый
текст (его новая версия), благодаря новой появившейся информации. (В
замечательном виде парижский поэт Шарль Бодлер в 19 веке сравнил нашу память с палимпсестом
- пергаментной рукописью, на которой стёрт первоначальный текст и на его месте
написан новый).
 
Память – это более, чем самодостаточная динамическая
обновляемая машина: вы вспоминаете тот последний раз, когда вы запомнили
событие и, без понимания оного, меняете рассказ при каждом последующем
воспоминании.
 
Таким образом, мы протягиваем воспоминания через линии
причинных связей, невольно и бессознательно изменяя их. Мы постоянно
переизлагаем прошлые события в свете случившегося, чтобы после того, как эти
события случаются сделать логичным то, о чем мы думаем.
 
С помощью процесса называемого ревербацией запоминание
относится к усилению связей при повышении мозговой деятельности в данном
секторе мозга – чем больше активной деятельности, тем крепче запоминание. Пока
мы верим, что память – это фиксированная, постоянная и взаимосвязана, всё это
очень далеко от истины. Что имеет смысл по отношению к полученной информации –
так это то, что последующее запоминается намного ярче.
 
Некоторые из наших воспоминаний мы создаем - было показано
уязвимое место судебных разбирательств, то, что большинство людей придумывают
истории жестокого обращение с детьми как следствие прослушивания теорий.
 
Sergey
Tokmakov
http://ntaleb.blogspot.com
 

РАСКОЛ МОЗГОВ
 
Выведывание противоречий является волнующей деятельностью. В
течение нескольких месяцев, Вы испытайте щекотящую душу сенсацию, что Вы только
что вошли в новый мир. После этого новинка исчезает, и Ваши думы возвращаются к
обыденным делам. Мир снова уныл.
 
Для меня одна такая антилогика шла с открытием, что
теоретизирование может соответствовать отсутствию деятельности, выбору "по
умолчанию". Надо приложить значительное усилие видеть факты (и помнить
их), отказывая в суждении и сопротивляясь объяснениям. И эта теоретизирующая болезнь
редко находится под нашим контролем: она в значительной степени, анатомическая,
часть нашей биологии, так борьба с этим требует борьбы с самим собой. Таким
образом, предписания древних скептиков, чтобы отказать в суждении идут против
нашей природа.
 
Попытайтесь быть истинным скептиком относительно Ваших
интерпретаций и Вы сотрете сами себя в мгновение ока. Будет также невозможно
сопротивляться теоретизированию. (Есть уловки достижения истинного скептицизма;
но Вы должны пойти через черный ход, а не участвовать в лобовой атаке на самого
себя непосредственно). Даже в анатомической перспективе, для нашего мозга
невозможно видеть что-нибудь в сырой форме без некоторой интерпретации. Мы,
возможно, даже не всегда ощущаем это.
 
В эксперименте психологи попросили женщин, выбрать из
двенадцати пар чулок нейлона те, что они предпочли. Исследователи спросили
женщин о причинах их выборы. Структура, "чувство", и цвет, все это
было среди отобранных причин. Ага, но все пары чулок были, фактически,
идентичны. Женщины объясняли, что они имееют незначительную модификацию. Это
предполагает, что мы лучше разбираемся в объяснении, чем в понимании
 
Ряд известных экспериментов на мозге пациентов дает нам
убеждающий физический факт, есть биологическое свидетельство автоматического
аспекта акта интерпретации. То есть в нас есть делающий смысл орган.
 
Как это обнаружено:
У пациентов с мозговым расколом нет никакой связи между
левым и правым полушарием, что препятствует тому, чтобы информация была
разделена между этими двумя полушариями головного мозга. Эти пациенты -
драгоценности, редкие и неоценимые для исследователей. У Вас буквально есть два
различных человека, и Вы можете
общаться с каждым из них отдельно; различия между этими
двумя людьми дают Вам некоторый признак о специализации каждого из полушарий.
 
Это разделение обычно - результат хирургии, как средство
лечения более серьезных заболеваний, как серьезная эпилепсия; и нет, ученым в
Западных странах (и большинстве Восточных) больше не разрешают сократить
человеку мозги на половину, даже если это нужно для преследования знания и
мудрости.
 
Теперь Вы побудили такого человека совершить какое-либо
действие - поднять палец, засмеяться, взять в руку веник. Все это Вы сделали,
чтобы установить, как он приписывает рассуждение к этому акту (когда фактически
Вы-то знаете, что нет никакой причины для всех этих действий, кроме Вашего
стимулирования). Если Вы просите правое полушарие, изолированное, выполнить
действие, затем спрашиваете у другого полушарие относительно объяснение,
пациент неизменно предложит некоторую интерпретацию: "я тут посмотрел на
потолок, чтобы ...", "я видел кое-что интересное на стене", или,
если Вы спросили бы меня с разделенным надвое мозгом, я предложил бы свое
обычное "потому что я родился в греческой ортодоксальной (очень такой
ПРАВОСЛАВНОЙ) деревне на севере Ливана," и так далее.
 
Теперь сделаем противоположное, проинструктируем
изолированное левое полушарие, контролирующее правую руку человека, совершить
какое либо действие. Спросим у правого полушария, про причины? Вам явно скажут,
"я не знаю".
 
Левое полушарие - то, где язык и вычитание вообще проживают.
 
Я предупрежу попытки читателя, жаждущего "науки",
от попыток построить нервную карту: все, что я пытаюсь показать, является
биологическим основанием этой тенденции к причинной связи (к способности
объяснить и найти причину), а не ее точное местоположение.
 
Идея, что левое полушарие мозга, говорит на языке причин и
средств, возможно, не настолько точена: левое полушарие более точно назвать
местом, где происходит распознавание образов, и оно может говорить на языке
причин только потому, что у этого языка есть признак распознавания образов.
Другое различие между полушариями то, что правое полушарие имеет дело со всем
новым. Оно видит детали и факты, в то время как левое чувствует образцы.
 
Чтобы видеть иллюстрацию нашей биологической зависимости от
истории, рассмотреть следующий эксперимент. Во-первых, читаем это:
 
A bird in
the
the hand is
worth
two in the
bush
 
Птица в
Руке поймана
Две в кустарнике
 
(Русский перевод здесь так-то нахер не нужен. Посмотрите на
английский текст.)
Ну что видите что-нибудь необычное (повторюсь, в английском
тексте)?
 
А разгадка-то тут простая. Артикль the написан два раза.
 
Находящийся в Сиднее ученый, исследователь мозга Алан
Снайдер (с Филадельфийским, кстати, акцентом), сделал следующее открытие. Если
Вы закрываете левое полушарие предназначенное для правой части человека (более
техническое полушарие). Вы понижаете норму ошибки в его чтении вышеупомянутого
заголовка. Наша склонность наложить значение и понятия блокирует наше понимание
деталей, составляющих понятие.
 
Однако, если бы Вы убили левые полушария людей... Они стали
бы более реалистичными - они могут понять лучше и с большим количеством
правдоподобия. Их умы становятся лучше при наблюдении объектов непосредственно,
они очищены от теорий, рассказов, и предубеждений.
 
Почему трудно избежать интерпретации? Это является ключевым,
мозг часто работает вне нашего понимания. Вы интерпретируете все в значительной
степени, поскольку выполняете действие, автоматическое, вне Вашего контроля,
как, например дыхание.
 
Что заставляет нетеоретизирование стоить Вам настолько
больше энергии чем теоретизирование? Почему нам легче придумывать причины и
объяснить все себе, чем не делать этого? Во-первых, есть непроницаемость
деятельности. Большая часть этого находится за пределами нашего понимания: если
Вы не знаете, что Вы создаете вывод, теоретизируете, придумываете причину и
объяснение, как Вы можете остановить себя, если Вы не остаетесь в непрерывном состоянии
боевой готовности? И если Вы должны быть непрерывно следить за этим, это не
вызовет ли усталость? Попробуйте в течение дня делать это и увидите.
 
Sergey
Tokmakov
http://ntaleb.blogspot.com